Горизонтальная Россия
Выбрать регион
Права человека
Собирается ежемесячно 56 869 из 250 000
Межрегиональный интернет-журнал «7x7» Новости, мнения, блоги
  1. Права человека
  2. Инерция страха

Инерция страха

Александр Черкасов
Александр Черкасов

Задержание 14 ноября Алексея Улюкаева, министра экономического развития медведевского правительства, несомненно, стало событием последних дней. В комментариях замелькали знакомые слова: Большой террор, «ежовщина», 37-й.

Удивил и метод: действующих министров сажать не принято. Даже при Сталине какого-нибудь наркома сначала снимали с должности, исключали из ЦК, а потом уже увозили на Лубянку. Улюкаева же предварительно от должности не отстраняли — Владимир Путин сделал это на следующий день, 15 ноября.

Важна и личность Улюкаева: один из немногих системных либералов, с 1991 года в команде Гайдара — в наше время это почти как «бывший оппозиционер» или «буржуазный спец» при советской власти. Работал неплохо, отвечая, в частности, за адаптацию российской экономики к санкциям. Находясь в целом в пределах линии партии (сейчас злые языки припоминают ему одобрение аннексии Крыма), Улюкаев был открытым оппонентом силовиков, определенно и настойчиво повторяя: высокие военные расходы снижают возможности бюджета. И еще пишет стихи, как Николай Иванович Бухарин, другая символическая фигура 37-го.

Пошли разговоры: «…Знал ли Путин заранее об этой операции Следкома и ФСБ, или же был вынужден одобрить post factum»? Во времена «железного наркома» Николая Ивановича Ежова тоже перешептывались: «В НКВД заговор, а Сталин ничего не знает и сам под угрозой».

Так что, поздравим друг друга с новым тысяча девятьсот тридцать седьмым годом?

Хронотоп «37-й» не нуждается в пояснениях. Это катастрофа, накрывшая страну и унесшая, по общему мнению, миллионы или даже десятки миллионов жизней. Рациональное истолкование здесь кажется невозможным — настолько очевидна чудовищная бессмысленность события. В чем может быть смысл стихийного бедствия?

В советской, а затем и российской жизни ссылка на угрозу возвращения «большого террора» работала безотказно. Первые коллективные письма протеста второй половины 1960-х, в самом начале диссидентского движения, были как раз с требованиями «не допустить повторения 37-го». Та же самая память о терроре объединила людей в конце 80-х, при общественной мобилизации времен перестройки.

Впрочем, существует и в последнее время активно продвигается другая память о 37-м — столь же однозначная, но чуть ли не с позитивной коннотацией. Сталинистская версия: «Сажали „врагов народа“, зажравшееся коррумпированное чиновничество». Белоэмигрантская: «Передрались пауки в банке». «Почвенническая» интерпретация: «Тогда эти нерусские комиссары друг друга постреляли, а коренной исконно-посконный народ сажали и стреляли с самого начала, и лучше бы обратить взгляд на коллективизацию и голодомор!» Во всех трех случаях «большой террор» воспринимается как чистка элит.

Чтобы понять, какое все-таки отношение имеет 37-й год к делу Улюкаева, надо немного разобраться с этими «народными» версиями.

Во-первых, «тридцать седьмой» действительно был, это вовсе не интеллигентский миф. Это резкий, примерно четырехкратный рост числа арестованных по сравнению с предыдущим 1936-м. Примерно 700 тысяч из миллиона с небольшим расстрелянных по приговорам при советской власти приходятся именно на 1937–1938 годы.

Во-вторых, сажали и стреляли в 37-м отнюдь не только «начальство», бывших членов ЦК и председателей ГПУ. Большой террор — это прежде всего не московские «большие процессы», не Каменев с Зиновьевым, не Бухарин с Рыковым и не Тухачевский с Якиром. Стоит прийти 29 октября к Соловецкому камню на Лубянке в Москве или в любом городе, где проходит акция «Возвращение имен», и можно услышать: «Савостин Николай, занимался извозом на собственной лошади, расстрелян… Тихонова Надежда, работала в артели „Красный жестянщик“ картотечницей, расстреляна… Рак-Харкевич Лукьян Петрович, путевой обходчик, расстрелян…»

Большой террор — это прежде всего так называемые «массовые операции». Главная и самая массовая из них — «кулацкая», по приказу № 00447, в ходе которой была расстреляна примерно половина жертв «большого террора». По названию ясно, что направлена она была отнюдь не против «верхов», а прежде всего против крестьян. Тех, кто был сначала лишен избирательного права, а потом «раскулачен», лишен имущества, отошедшего в колхозы, и сослан вместе с семьей. Тех, кто не умер в ссылке или в голодоморе и дожил до 37-го. Дело еще и в том, чтобы сохранить воспоминания об убитых: народная память осталась устной, шепотом — рабочие и крестьяне редко пишут мемуары.

В-третьих, такая массовость террора стала возможна еще и потому, что вовсю применялись «особые» методы следствия, попросту говоря, пытки и ускоренные внесудебные процедуры — «тройки», «двойки», Особые совещания: без участия защиты, без присутствия обвиняемого, без его ознакомления с материалами дел. Другая сторона с делами тоже не особо знакомилась: были случаи, когда члены «троек», едучи с делами и списками к «месту работы» куда-нибудь в отдаленную губернию, устраивали соревнования, кто больше подпишет смертных приговоров. Где уж тут вникать?

«Начальство» тоже «оформляли» ускоренно. Наиболее известный пример такого «альбомного осуждения» — сталинские расстрельные списки: более сорока тысяч человек, которым «первую категорию» (то есть расстрел) подписывали вождь народов лично и члены его Политбюро. А дальше делом квазисудебных и внесудебных органов становилось оформление этих решений. Но эти списки — лишь двадцатая часть от общего числа расстрелянных. И только после снятия Ежова ускоренные процедуры были отменены и колесо террора замедлило свое вращение.

Что из перечисленного мы видим сегодня? Пытки как систему? «Массовые операции»? Массовые внесудебные осуждения? Есть, как системное явление, политические заключенные и политические репрессии — «Мемориал» насчитывает более сотни политзеков. Есть, опять-таки как система, незаконные и неправосудные осуждения безо всякой политики, а число оправдательных приговоров по общеуголовным делам сегодня куда меньше, чем при Сталине. И положение тех, кто сидит — за дело и без дела, за «политику» и просто, — порою ужасает: достаточно почитать отчеты общественных наблюдательных комиссий или вникнуть в дело Ильдара Дадина. Но ведь теперь, при наличии телевизора и интернета, для создания атмосферы террора (в переводе — ужаса) не нужно сажать или расстреливать миллионы: достаточно публично, на всю страну, мучить одного зека.

Дело Улюкаева если и напоминает о сталинских временах, то не о конце 30-х, а скорее о последних годах сталинской «стабильности». По наиболее известному «Ленинградскому делу» в 1949 году госбезопасность арестовала высоких функционеров, среди которых был Николай Алексеевич Вознесенский, председатель Госплана, предтечи нынешнего Минэкономразвития. Законности в этих арестах было немногим больше, чем в 37-м. Но общее число арестов по политическим статьям тогда год от года снижалось. Между тем, когда зеки в лагерях пытались посчитать: «Сколько нас?» — они получали 25 миллионов. На самом деле заключенных было в десять раз меньше, а десятки миллионов — это показатель страха, такой же, как слова «большой террор», «ежовщина» и «37-й год» в современных комментариях. Вряд ли сумеречной зимой 52-го года кто-то задумывается о том, что неизбежно наступит весна 53-го. Может, и сегодня у нас есть основания для умеренного оптимизма?

Вряд ли: динамика другая. Григорий Охотин (ОВД-Инфо) замечает (в докладеКирилла Рогова и Ко): «Российская публицистическая традиция оперирует огромной вилкой — журналисты могут говорить как о „массовых репрессиях“ и «возвращении 37-го“, так и характеризовать репрессии как «точечные“». Не соглашаясь с крайностями, Охотин уточняет: именно сейчас происходит «трансформация точечного политического насилия в систему институциональных политических репрессий». Охотин знает, о чем говорит: он один из ведущих экспертов в проблематике современных политических репрессий.

«Инерция страха» — так назвал написанную в 1970-х книгу философ-диссидент Валентин Федорович Турчин. «Большой террор» давно закончился, а страх остался. Отсюда и разговоры шепотом о миллионах расстрелянных и десятках миллионов зеков. Собственно, советские диссиденты, осмысляя прошлое, как раз и выполняли работу преодоления страха. Порождаемые делом Улюкаева и другими подобными делами разговоры о «новом 37-м» — свидетельство сохранения этой инерции, этого страха.

С другой стороны, была (и, возможно, остается) память элит. Из тех, кто аплодировал Большому террору, мало кто его пережил: большинство из делегатов XVII съезда компартии не дожили до следующего съезда. Та же участь постигла и исполнителей террора, и руководителей: нарком Ежов был расстрелян, как и его предшественник Генрих Григорьевич Ягода, и его сменщик Лаврентий Павлович Берия. Эта память, понимание того, что жернова репрессий легко запустить, но трудно остановить, и что перемалывают они всех без разбора, заставила советское руководство в середине 1950-х ограничить полномочия органов госбезопасности. Жив ли до сего дня этот инстинкт самосохранения?

Оригинал

Комментарии (0)
или зарегистрируйтесь, чтобы оставить комментарий, как зарегистрированный пользователь.
Стать блогером
Новое в блогах
Рубрики по теме

Хватит читать Москву!

Подпишись на рассылку о настоящей жизни в российских регионах

Заполняя эту форму, вы соглашаетесь с Политикой в отношении обработки персональных данных
Нам нужна ваша поддержка
Мы хотим и дальше давать голос тем, кто прямо сейчас меняет свои города к лучшему: волонтерам, предпринимателям, активистам. Нас поддерживают благотворители и спонсоры, но гарантировать развитие и независимость могут только деньги читателей.
Ежемесячно
Разово
Сумма
100
200
500
1000
2000
Нажимая на кнопку «Поддержать» вы соглашаетесь с политикой конфиденциальности
Отправить сообщение об ошибке/опечатке
× Закрыть
Ваше сообщение было отправлено администратору. Спасибо за вашу внимательность!