Новости, мнения, блоги
Выбрать регион
Республика Коми

Поэт Альберт Ванеев

Валентин Гринер

АХ, СНЕГИРЬ, КРАСНОГРУДЫЙ  ТЫ  МОЙ…

                       

                        Светлой памяти АЛЬБЕРТА ВАНЕЕВА

                        Народного поэта Коми Республики, учёного-филолога

                               18 июля 1933 - 12 декабря 2001

                   

Как только я вспоминаю Альберта Ванеева, в памяти моментально всплывает  строка поэта, вынесенная в заголовок. А вместе с нею - таёжная полянка, залитая холодным солнцем, и глубокий снег  первозданной белизны. В этом Белом Раю купается библейской красоты красногрудая птица…

Пока живу, образ, навеянный ванеевским «Снегирём», будет преследовать меня, и не иссякнет желание крикнуть: «Ах, Альберт, добронравный ты мой!..», потому что Ванеев был человек неподдельной чистоты, исключительной добросовестности, редкого трудолюбия и высоких  нравственных устоев, даденных ему с первым дыханием. Именно такая ипостась поэта и учёного  сложилась в моём сознании и существует там уже полвека…

 

Всё чаще в мою оглушительную Океаническую даль докатываются, как  отголоски осеннего грома, сообщения об уходе из жизни друзей, с которыми не всегда часто встречался, не всегда проводил многие часы и дни, но постоянно чувствовал их близость, биение их сердец и преданность, возникшую однажды и навсегда. Одним из  таких людей был для меня  Альберт Ванеев. К сожалению, мы встречались редко, не общались семьями, даже не бывали друг у друга в гостях, однако я всегда чувствовал его надёжную руку.

        

Мы познакомились зимой 1962 года, когда Алик приезжал в Воркуту в составе большой  группы коми писателей. В этой представительной делегации он был самый молодой. Вероятно, возраст и послужил первоосновой нашего духовного  притяжения: ему было всего 29, мне 32. Поговорили о жизни, о поэзии, почитали стихи, посидели рядом на банкете, устроенном в честь республиканских литераторов…и на время забыли  друг о друге.

Следующая встреча, уже довольно долгая и основательная, состоялась через полтора года - в июне 64-го - в Доме творчества  писателей «Лемью».

                             

Шустрый катерок бежит по Вычегде--

Белый-белый…

Белый катерок

Поцелует берег там, повыше, где

Теремок взбежал на бугорок…

Старый теремок, крутая лестница

Закружили голову мою…

Дебаркадер шамкает и плещется,

Дебаркадер с вывеской «Лемью»…

Ах, Лемью, - тревожное название:

Ели, плёсы, белая коса,

        Голубая даль без расстояния,

Врезанная намертво в глаза.

Я заметил: у лодчёнки утленькой,

Свежий и не высохший ещё,

Я заметил след от дамской туфельки –

Тонкий, новомодный каблучок.

Женщина прошла по волглой кромочке,

 Ровно и торжественно прошла…

 Может, то не женщина, - девчоночка,

 Модненькая чёлочка была.

 Я пошёл за каблуками тонкими:

  Вот они взошли на косогор

  И пропали под густыми ёлками,

  Берег обступавшими в упор.

  Пахло хвоей и примятой мятою,

  Старый бор таинственно молчал…

  Что же, что же, что же необъятное

  Я навек сегодня потерял?..   

        

В этом двухэтажном тереме, окруженном старыми соснами и елями, мне предстояло несколько недель соседствовать с Ванеевым, его прекрасной женой и маленькой  дочерью. В те годы добраться в Лемью сушей было невозможно, и мы договорились встретиться всей компанией на сыктывкарском дебаркадере. Тогда я впервые увидел жену Ванеева – Ирину. Она показалась мне очень похожей на коми красавицу Луизу - супругу писателя  Рекемчука…

 

Половодье было еще в разгаре. Река разлилась широко, до горизонта, вспененная вода несла вывороченные с корнем деревья, брёвна с разбитых плотов,  не до конца растаявшие льдины, горы щепы, мусора, и  наш катер с трудом одолевал  эту  опасную стремнину.

        

В Доме нас приветливо встретил и расселил по комнатам уполномоченный  Литфонда  Павел Григорьевич Доронин - один из зачинателей  крупномасштабной прозы в коми литературе, член Союза писателей с довоенных времён.  Тогда ему было не более 60-ти, но он казался нам очень старым, патриархальным. И мы (за глаза, естественно) прозвали его «Патриарх». С некоторой степенью доброй иронии.

 

Всё лето  Павел Григорьевич жил в Доме творчества  почти безвыездно. Возле лестницы на второй этаж была маленькая комнатка  с дровяной плитой. В этой скромной обители жил всё лето неприхотливый уполномоченный Литфонда, а на плите варил в закопчённом казанке  «штатное» блюдо - крупяную похлёбку. По готовности варева, Павел Григорьевич крошил хлеб (прямо в эту старинную посудину) и добродушно приглашал нас к столу, зная наверняка, что в долгу мы не останемся, хотя и неизменно отказываемся от угощения под благовидными предлогами. Ироничный Ванеев называл  блюдо Доронина «пищей богов», и всякий раз при упоминании об этом заразительно смеялся. Помогал Павлу Григорьевичу (в качестве завхоза) тоже писатель - Володя Ширяев, корреспондент республиканского радио…

        

Чуть выше по течению, на таком же высоком и крутом берегу, располагался  Дом отдыха Облсовпрофа. В столовой этого Дома назначено  было кормиться отдыхающим писателям. Но пользовались мы этим столом  редко. Во-первых, там не очень вкусно готовили, во-вторых, утром, как правило, дружно просыпали завтрак, на обед тоже не всегда успевали, а идти вечером семь вёрст киселя хлебать не хотелось.  Основу нашей пищи составляла рыба, во всех её мыслимых разновидностях, вплоть до печёной на камнях. Рыбу мы «ловили» вёдрами у профессионалов, естественно, за соответствующий «литраж». Поэтому магазинчик при Доме отдыха получал от нас свою основную выручку и, думается, значительно перевыполнял  план…

        

В то время Алик уже защитил диссертацию и был, если не ошибаюсь, самый молодой кандидат наук  в армии национальных филологов. (Кстати, в Советской Армии он тоже успел послужить после окончания истфилфака пединститута. Затем окончил аспирантуру. Ванеев всё делал добросовестно, в меру отпущенных ему дарований).

 

Он уже лет пять публиковал стихи в республиканской печати и, по-моему, выпустил несколько поэтических сборника. У меня тоже как раз вышла  стихотворная книжица, так что стимул работать был. В «Лемью» я начал сочинять одноимённый цикл стихов, который малой толикой цензура пропустила в книжку «Край земли». Алик в то время занимался литературоведческим исследованием, посвящённым Ивану Куратову…

 

Установилась прекрасная солнечная погода, и мы много послеобеденного времени проводили на воде. В Лемью я написал стихи, посвящённые Ванееву:

                                          

Возьмем с тобою лодку лучшую,

В корму забросим пиджаки,

И подналяжем на уключины,

Чтоб сорок взмахов—полреки…

 Войдём в зелёную протоку

 И разом поубавим прыть:

 Здесь так покойно и глубоко,

 Что даже страшно говорить…

 

А впереди горят озёра

Так, что не вытерпеть глазам.

И лес торжественно, как город,

Уходит к самым небесам.

Там сохнут сети на перевязи,

Там дым рыбацкого костра…

 

Не говори мне о поэзии,

Нас обступающей с утра,

Молчи, и поглощай без жалости,

Грузи в бездонные глаза –

Весь этот мир, до малой малости,

До брызг, летящих от весла.

Чтобы потом, когда случится

Тебе об этом вспоминать,

Ты смог вот так же удивиться

И восхищённо помолчать…

 

Алик очень любил грести. И делал это мастерски. У него был  красивый торс (отнюдь не кабинетного поэта) и сильные мускулистые руки: в каждом взмахе вёсел чувствовалась завидная мощь. Прямые чёрные волосы при энергичном движении торса падали на лоб и рассыпались. Умные проницательные глаза, с неизменной иронической искоркой, смуглые щёки,  с очень ранними вертикальными морщинами напоминали мужественный  портрет Александра Грина  с его романтической Ассолью, бегущей по волнам.

 

И я понимал, почему умная и красивая (редчайшее женское сочетание) Ирина Михайловна выбрала в мужья Альберта Егоровича, хотя, надо думать, ей было не очень просто прожить более четырёх десятилетий с этим преданным мужем, прекрасным отцом и заботливым семьянином. Был у Ванеева традиционный мужской порок, который могла терпеливо сносить и прощать только по-настоящему мудрая женщина.

          

Как человек исключительно совестливый и легко ранимый, Алик очень страдал от этого порока,  трудно и мужественно  (не всегда успешно) с ним боролся. Он несколько раз втаскивал на Голгофу свой крест  и покорно разбрасывал руки, дожидаясь приговора Пилата. Палач уже стоял наготове - с гвоздями и молотком. Но прокуратор, к счастью, обращался за окончательным приговором не к первосвященнику и Синедриону, а к самому Кесарю, который  (до восхождения на высокий престол) имел некоторое отношение к труженикам Пера и Орала, считаясь негласным их покровителем. Кесарем в то время был  Иван Павлович Морозов – первый секретарь Обкома КПСС.

 

Незадолго до моего приезда в Воркуту будущий хозяин огромной республики, нафаршированной несметными богатствами, закончил ВПШ (высшую партийную школу)  и некоторое время стажировался в Воркуте  у высококлассного журналиста Макса Рошала – моего друга и предшественника по собкоровской работе в «Красном знамени».

        

Но вернёмся в Лемью, поскольку путёвки наши ещё далеко не закончились. А половодье быстро пошло на убыль,  обнажились старицы, протоки и плёсы. У дороги, ведущей в Дом отдыха, вспыхнула белая кипень черёмухи. Только-только появилась и сразу стала народной любимицей  песенка Шпаликова «Белый пароход»

 

«Пароход белый  беленький - дым над красной трубой, мы по палубе бегали, целовались с тобой…» Видимо, песня пришлась по вкусу  массовику-затейнику Дома отдыха, поскольку динамик на столбе у столовой разносил её по лесной и речной округе  с утра до ночи…

А по реке катера тянули нескончаемые плоты, вверх и вниз шли белые пароходы, как бы демонстрируя слова песни…

        

После обеда мы брали в прокат лодку, для «отвода  глаз», укладывали в носовую часть связку удочек,  которые ни разу не разворачивали. Ставили под ноги банку с червями (их во множестве добывал где-то Володя Ширяев), и по нескончаемым  протокам  добирались к рыбакам, чтобы обменять на пару «белоголовых» очередное ведро трепещущего под солнцем живого «серебра», только что вынутого из сети. Путь в обе стороны занимал несколько часов, что было вполне достаточно для оправдания обильного улова перед лицом  братьев-писателей. Особо ревностно относился к нашим обильным уловам коллега (назовём его Попов, поскольку писателей с этой фамилией в республике много), который искренне верил, что мы прикормили рыбное место, но в компанию не напрашивался, поскольку это не принято у настоящих рыбаков...

 

Всю дорогу читались стихи, свои и чужие, или  заводились беседы о жизни и литературе. Это было время боевого настроя нашего поколения, веры в светлое будущее, хотя хрущёвская «оттепель» уже подходила к концу, как и политическая карьера самого Никиты Сергеевича. До знаменитого Октябрьского Пленума и  ухода эксцентричного вождя в дачное заточение оставалось четыре месяца. Но наш энтузиазм и вера в решительные перемены к лучшему были ещё искренними.

 

Как-никак, мы принадлежали к числу молодых людей, которых позже назовут «шестидесятники». А Ванеев вообще был молодёжным лидером - Нештатным Секретарём Обкома Комсомола! Вот такую придумали  ему  должность за большие заслуги перед молодёжью республики. Ещё тогда, в Лемью, он говорил мне, что задумал и делает первые наброски «Баллады о мальчишках» (через несколько лет за эту вещь ему будет присуждена премия Коми Комсомола). В то время я увлекался фотографией, много снимал, в том числе и семейство Ванеевых (часть  снимков у меня сохранилась)…

 

*     *     *  

Но вот природа отреагировала на цветение черёмухи и основательно подпортила погоду: похолодало, зарядили дожди, и  мы засобирались домой.

 

Прощай, Лемью.

Прощай до лета.

Прощай, уютный теремок,

Сработанный большим поэтом,

Что в деле этом ведал толк.

Прощайте омуты и плёсы,

Прощайте звонкие боры;

Я искурил все папиросы,

Я истощил запас махры,

Осталось по одной затяжке

На всю курящую семью.

И как ни горестно, ни тяжко –

Прощай, Лемью,

Прощай, Лемью.

Прощай, береговая кромочка

(Ведь до сих пор не улеглось).

Простите, женщина-девчоночка,

Что повстречаться не пришлось…

 

 

Мой долгий северный отпуск только еще начинался: я улетел из Сыктывкара в Москву, а оттуда - в санаторий «Поречье» - под -Звенигородом. Это был очень маленький, человек на 50, семейный Дом  больничного типа, расположенный в бывшей помещичьей усадьбе, с флигелями и огромным декоративным садом по берегу Москвы-реки. Основными обитателями оказались немолодые люди, перенесшие инфаркты, инсульты и операции на сердце. Я в то время был ещё, слава Богу, здоров, так что санаторная публика была для меня малоинтересной. Поэтому, чтобы не терять драгоценное время, в «Поречье» начала писаться повесть «Я учусь жить». Завершённая весной будущего, 65 года, рукопись была отослана в Коми книжное издательство, с которым сложились хорошие творческие отношения.

        

Поскольку с прозой мне фатально не везло, то одновременно с окончанием этой работы  я получил известие о том, что моя предыдущая повесть «Георгины» («Прости меня, грешную») украдена неким окололитературным проходимцем, переведена на мордовский язык  и дважды издана в Саранске. Пришлось возбуждать против плагиатора уголовное дело, которое очень скоро решилось в мою пользу…  

 

Однако с новой вещью начались и новые метаморфозы. Дело в том, что повесть рассказывала о трудной судьбе женщины, преступившей однажды закон и проведшей в лагерях и тюрьмах четверть века. Повесть была построена на фактическом материале с использованием дневников конкретной героини  (фамилия несколько изменена).

Но к власти уже пришёл Брежнев, который начал фактически открытую реабилитацию Сталина и связанных с ним беззаконий.  Всякие вольные высказывания на эту тему стали наказуемы. Закрытым постановлением правительства даже слово «лагерь» было изъято из обращения и заменено на «исправительно-трудовую колонию». И хотя в моей повести  речь шла не о политических заключённых, а всего лишь о голодной девочке, которая совершила свою первую кражу в блокадном Ленинграде, рукопись проходила с огромным трудом: было собрано шесть(!) рецензий, две из них - Союза писателей РСФСР. Трижды проводились издательские редсоветы с участием ведущих критиков республики. На последнем (очень бурном) заседании  ведущий критик Анатолий Микушев заявил, что не видит в повести ничего крамольного, а  выпуск книги сделает честь издательству. И рождение книги   было поставлено в план  1968 года…

        

В начале декабря я летел отдыхать в Сочи  и  несколько часов задержался в Сыктывкаре между авиарейсами. Директор издательства  сказал мне, что строгий цензор Климушев подписал рукопись «В свет», книга ждёт очереди в типографии, а я могу получить гонорар; как раз бухгалтер ушла в банк за деньгами. Время вылета поджимало, была пора ехать в аэропорт. Раевский обещал прислать в санаторий и гонорар и сигнальный экземпляр книги.    Но через две недели  я получил экземпляр рукописи и сопроводительное письмо, в котором директор сообщал, что издание приостановлено «Белым Домом» (так неофициально называл Обком КПСС).  Степан Семёнович рекомендовал  на обратном пути «поискать правду в столице». Я так и сделал, хотя был увеждён, что это совершенно бессмысленно.

        

В Москве я добился приёма к чиновнику высокого ранга  Росиздата - Лазарю Карелину, который обещал разобраться и велел позвонить через несколько дней.  Звонок, как и следовало ожидать, был чистой воды проформой. Издание, сказал московский чиновник, приостановил обком партии, которому на месте виднее, что вредно, а что полезно советскому читателю…

        

Я снова прилетел в Сыктывкар, но в издательстве мне не смогли (или не захотели) объяснить, каким образом рукопись, прошедшая все цензорские стадии и подписанная «В свет», попала из типографии в отдел печати обкома и возвратилась с традиционным партийным штампом: «Идеологически вредная вещь. Л.Россохин».

        

Так росчерк пера одного партийного функционера, не самого высокого ранга и мало смыслящего в литературе, мог уничтожить мнение целой армии профессиональных рецензентов, писателей и критиков.

 

В тот день я позвонил Ванееву и мы встретились на «нейтральной» территории. Алик уже знал о моих неприятностях, поскольку среди пишущей братии такие сенсации разлетаются со скоростью звука, вызывая сочувствие  друзей и радость «доброжелателей». Ванеев, естественно, очень мне сочувствовал и сказал, что в типографии у него есть человек, через которого он попробует провести «писательское расследование». Не могу понять почему, но меня интересовала именно механика этого коварного происшествия. Хотя в те времена могло случиться и не такое…

Оставались ещё две отпускные недели, которые я решил провести  на Украине с пожилыми родителями. А на обратном пути  в Воркуту снова остановился в Сыктывкаре и встретился с Ванеевым. Алик прямо-таки детективно расследовал все детали и очень образно изложил  картину «похищения» повести из типографии…

        

А было так. Коми поэт, уже тогда неофициально именовавшийся «классиком», по долгу службы  посещал типографию. Будучи человеком любознательным, он частенько приостанавливался у печатных машин  и окидывал беглым взглядом выпускаемую продукцию. К этому типографские работники привыкли и не обращали на поэта внимания.

        

В тот злополучный день, пробегая мимо машины, на которой печатник делал пробные оттиски моей повести, «классик» остановился и стал, как бы между прочим, просматривать свежие листы; где вероятно, обнаружил запрещённые слова «лагерь, зона, тюрьма…», после чего движения его стали торопливо-заинтересованными и нервными. Затем  он схватил с верстака весь ворох оттисков, заглянул к типографскому начальству и побежал   «куда надо». Там, естественно,  всегда ждали бдительных разоблачителей антисоветской крамолы  и ставили им дополнительные очки, которые учитывались при распределении званий, орденов и всевозможных привилегий…

        

Дальнейшее известно. Остаётся только добавить, что бессмысленная борьба за издание книги продолжалась ещё целый год. Писались новые рецензии, собирались редсоветы, но ничто не могло отменить приговор Леонида Россохина. И типографский набор был рассыпан. Более того, автор внесудебного приговора получил служебное повышение: стал  главным идеологом Воркуты, так что я попал в его непосредственное партийное подчинение…

          

Не хочу бросать тень на покойного Альберта Ванеева и  потому не называю имени «классика». Он уже очень стар. Желаю ему еще  долгих лет жизни и неизменной убеждённости в правоте дела, которому он внештатно (а может, и штатно?!) служил, ограждая советское печатное слово от литературных врагов советского народа. Думаю, он не доискивается причин крушения идеологии, павшей ровно через двадцать два года и два месяца после описанных событий. И, слава Богу, если эта мысль его не тревожит. Душевный покой на старости лет - святое дело…

        

А мы продолжали встречаться с Ванеевым во время моих посещений Сыктывкара. Вместе выступали на нескольких литературных вечерах в рабочих коллективах. В конце 60-х заканчивалось строительство Сыктывкарского лесопромышленного комплекса и писатели были на этой гигантской стройке частыми гостями. Выступал там и я в компании с Альбертом, и написал большое стихотворении «ЛПК». Затем переехал на постоянное жительство в Архангельск, но продолжал следить за публикациями друзей в Коми республике и за её пределами. И очень радовался их успехам.

Моё последнее (одностороннее) общение с прекрасным семейством Ванеевых состоялось в конце 1994 года. Это было письмо Ирины Михайловны, которая просила  прислать подробную автобиографию для  библиографического издания, которым она занималась. Но беда в том, что письмо искало меня слишком долго: оно было адресовано в Архангельск, оттуда переслано в Украину, затем в Хайфу, где   несколько месяцев  дожидалось моего возвращения из Южной Африки. Но и тогда я не смог ответить, поскольку как раз  истёк срок аренды квартиры, которую хозяин уже продал, и нам пришлось срочно съезжать. Во время этого суматошного переезда письмо Ирины Михайловны было потеряно.

 

В то же время началась наша подготовка к переезду в Новую Зеландию. И я не могу простить себе, что не написал Ванеевым, пусть даже с годичным опозданием. Но я просил прощения у них через общих знакомых, которые держали (и держат) меня в курсе всех республиканских дел. Я знал, что Алик  страдает от гипертонии, что лежал в больнице, что  продолжает много работать, в том числе - над республиканской Энциклопедией. Да ещё завершает докторскую диссертацию. И я радовался завидной энергии старого друга, его молодым замыслам и зрелым свершениям. Поэтому, вероятно, известие о  скоропостижной смерти Ванеева было для меня ударом молнии, внезапным выстрелом, от которого замирает сердце, а Время лукаво прищуривает глаз и говорит: Memento  mori  - помни о смерти. 

Это касается всех!..

Последние новости

Комментарии (16)
или зарегистрируйтесь, чтобы оставить комментарий, как зарегистрированный пользователь.
Анелия Горская
17 июл 2011 20:10

Спасибо за напоминание о завтрашнем дне рождения Альберта Ванеева.
Огню души
уж, вроде, не вернуться...
Но стоит дунуть - полыхнёт костром!
Уставшие желанья встрепенутся,
взгляд снова вспыхнет юным озорством!

Хотя б ещё разок, как было прежде,
поймать коня и вновь, галопом, в путь!
Мчать напрямик! Блаженствуя в надежде,
что встречный ветер переполнит грудь!

Хотя б ещё разочек с детворою
в сугроб зарыться, отпугнув мороз...
Хотя бы разочек с пылкой прямотою
ударом подлецу расквасить нос!

Захохотать бы! Чтоб с берёз серёжки
от смеха осыпались бы с листвой!
Где умники закрыты на застёжки, -
с открытым сердцем вновь ввязаться в бой!

Хотя бы разок, рискуя, но умело
нырнуть с обрыва, воду сбив плечом!
Пройтись по жалу бритвенному смело, -
чтоб больше уж не каяться ни в чём.

валентин
18 июл 2011 04:01

Уважаемая Анелия!
Спасибо за стихи, написанные человеком, умеющим очень тонко чувствовать. Прекрасно, что в России ещё не до конца уничтожена популяция таких людей. Герой моего эссе был бы рад прочитать эти строки. Он был очень чувственный человек. А его уже почти 10 лет нет с нами. Но живы читатели и почитатели этого замечательного поэта и тонкого лирика. Будем надеяться и верить, что он нас слышит в день своего рождения. Желаю Вам, госпожа Анелия, здоровья и благополучия. Всегда искренне. В.Г.

Анелия
18 июл 2011 21:44

Спасибо и Вам, Валентин. Я знала и Альберта и Ирину, очень болезненно переживала их уход одиного за другим. Теперь, посещая Центральное Сыктывкарское кладбище, я непременно подхожу к их захоронениям. Они снова вместе. Я прошлый раз привела его стихи в переводе В. Гордеева. А сегодня, в день рождения Альберта, из книги, подаренной мне, в переводе А.Расторгуева такие слова поэта:
В слова и души вслушиваюсь чутко.
Но никогда во имя тишины
я не ломался под чужую дудку
и не ломал ни шапки, ни спины.

В коленях от испуга не сгибался
заученным движение раба
и оттирать платочком не бросался
усердный пот с чиновничьего лба.

Богатство предкам не было в обычай.
Но торговать лишь собственной добычей
мне прадеды - охотники велят.

И если руки с головой на месте
и не мизинец в ремесле и чести -
к чему хвостом угодливо вилять?

Светлая память поэту Альберту Егоровичу и его подруге-жене Ирине Михайловне.

Читал...не понял
18 июл 2011 22:32

них... (ничего)
похоже на каганцовские вирши...отстойц

Тому, кто ничего не понял
19 июл 2011 21:44

А.Ванеев
Поэзия загадочна, как женщина,
У Музы - не куриные крыла.
Не всем её объятия обещаны.
По целине тропа её легла.

За птичьими, быть может, вереницами
слетит она по ясному лучу.
А, может, за годами многолицими
я облика её не различу...

На то она и трепетная Муза,
что редкие достигли в ней союза,
немногие взаимность обрели.

Но счастье для меня в тени сомнений
всю жизнь искать её прикосновений
средь милой сердцу северной земли.

Доп. комментарий. Это поэт пишет о своём творчестве. Но я думаю, многие слова здесь относятся к тем, кто глух к разговору о поэзии. Желаю успехов.

Спасибо...
19 июл 2011 22:39

Стихи или нравятся, или не нравятся...эти не нравятся...
Успехов Вам ))

Андрей
20 июл 2011 12:31

Неплохие воспоминания- видно, что автору поэт не безразличен был.
Одно режет- зачем про свои проблемы писать? Может, и не идеология виновата? Просто не очень гениальные "вирши" были? Или куратор из-за океана заставил "мёртвого льва" пнуть? В противном случае на параноидальный бред похоже.

Защитник - Андрею
20 июл 2011 17:14

Уважаемый Андрей, рекомендую познакомиться с биографию автора, для чего сделать соответствующий клик мышкой. Тогда поймёте, сколько надо увидеть и пережить, чтобы иметь право писать не только о других, но и о себе. Есть литературный жанр, который называется ЭССЕ, предусматривающий присутствие автора в его воспоминаниях о других. Именно этим непростым жанром написаны все материалы В.Гринера - прекрасного эссеста, у которого есть чему поучиться. Рекомендую в качестве учебного пособия всем малообразованным посетителям сайта, желающим рецензировать литературные материалы.

Защитнику
21 июл 2011 00:33

Я верю Вам на слово, автор- гений. И только кровавый коммунистический режим не дал ему раскрыться во всей красе. Как и куче таких-же гениев- диссидентов, которые с придыханием описывают ужасы кровавого режима.(А больше и читать у них нечего).

А свои советы- у кого и чему учиться, оставьте при себе, пожалуйста. Учителя мои на полке стоят, и на Родину свою, какая-бы она не была, они не гадят.

Защитник-Андрею
21 июл 2011 06:44

Не знаю, в каком Вы пребываете возрасте, товарищ Андрей, но наверняке принадлежите к партии едросов или сочувствующих, то есть - к сообществу воров и провокаторов, которые основательно зашорили Ваши глаза и зомбировали мозг. Вероятно, вы ничего не смотрите, кроме российского телевидения, полностью фальсифицированного, как и вся остальная пресса. Какой же Вы патриот России, если спокойно наблюдаете насильственное уничтожение России членами воровского кооператива "Озеро"? Недолго осталось. И тогда, вполне вероятно, перекинетесь в другой лагерь - станете записным демократом. Эх, юноша, учиться Вам надо. Учиться, учиться и учиться, как завещал великий Ленин. Или труды этого гения Вы тоже не читали, как и труды автора, о котором взялись судить. Стыдно, товарищ Андрей, быть в ХХ1 веке одноклеточным существом, как Эллочка-Людоедка.

Защитнику
21 июл 2011 13:34

Если Вы думаете, что своей площадной бранью меня обидите- ошибаетесь. Вы лишь свой умственный уровень показали, по моему мнению, не очень высокий, да Бог Вам судья.
Вы потрудитесь прочитать- что написал я. Где там хвала нынешнему режиму? Под "кровавым", который так в своём эссе исподтишка, как и все диссиденты, ругает автор, я, разумеется имел в виду Союз.
И ещё- биография у автора- жил в СССР, неплохо жил, переехал на Украину, потом в ЮАР, новую Зеландию- там, где теплее. Герой?

21 июл 2011 19:39

ЗАЩИТНИК - АНДРЕЮ
Уважаемый, когда Вы половину жизни проработаете в Арктике, заработаете пенсию и Вам будет 80 , то сможете жить там, где вздумается. А совковый патриотизм привёл к тому, что мы имеем в России сегодня при её бездарных руководителях. Читайте новый, замечательный пост автора, согласованный с очередным постановлением о борьбе с пьянством и алкоголизмом. И живите спокойно.

А. Попов
21 июл 2011 22:48

Спасибо уважаемому воркутянину Гринеру за прекрасные слова памяти и благодарности в адрес Альберта Ванеева! У нас с ним было почти шапочное знакомство: впервые на одном из Пушкинских праздников в Михайловском, где Ванеев был в писательской делегации, а я, как кошка, сам по себе...Потом я напомнил Альберту Егоровичу о той встрече уже в Сыктывкаре, принеся ему фотографии из того времени. Были автографы на книгах, последний из которых на томе "Энциклопедия Республики Коми". Мы в тот день даже поспорили о торопливости издания. Суть спора велась к тому, что по некоторым биографическим справкам редакция почему-то не побеспокоилась отыскать фотографии. Я не верил, что большого труда составило бы, например, отыскать фотографию геолога С.А. Голубева, лауреата Сталинской премии, к тому же, в то время ещё бодрого и для разговора, и для переписки. Ванеев согласился, что не всё удаётся и не всё успевается так, как хотелось бы, во второй том тоже, мол, изменений не внесёшь - сможешь, помоги в третьем томе: с текстом, подготовленным в том энциклопедии по другому, тогда ныне здравствовавшему лауреату Сталинской премии, А.М. Шмелёву я познакомил геолога, посетив его в Воронеже - геолог благословил и нужную фотографию в издание. Во всех встречах Ванеев запомнился постоянным оптимистом, улыбающимся, не унывающим. А главное - доброжелательным, настроенным на общение...И вдруг печальный день декабря и траурное оформление театра имени Савина...

Виталий Шахов
29 июл 2011 01:57

Спасибо за прекрасное эссе. И Лемью и Ванеев - как живые:) Может это и не скромно, но рискну предложить автору продолжение истории "теремка". Там, наверняка, знакомые ему лица: http://7x7-journal.ru/post/12163

29 июл 2011 14:34

Жду Вашего предложения, Виталий. Вы случайно не родственник писателя Петра Шахова, которого я знал по Союзу писателей и его работы в книжном издательстве? Всегда искренне. В.Г.

Виталий Шахов
31 июл 2011 00:11

Так я, вроде, ссылку сделал:))) Этот очерк выходил и в АРТе. Вызвал противоречивую реакцию "мэтров". Простили, поскольку следом вышел мой перевод отцовской повести "Синий патефон". Так что я, действительно, родственник. Сын.