Новости, мнения, блоги
Горизонтальная Россия

«Нефтегазовая эпоха подходит к концу, а угля хватит еще лет на двести». Ученый-угольщик Владимир Сухоруков — о том, не придется ли закрывающиеся в Кузбассе шахты открывать заново

Почему отечественная горная наука не развивается, а угледобывающее оборудование приобретается за рубежом

Через несколько недель в Прокопьевске, который называют угольной столицей Кузбасса, закроется последняя шахта. Когда-то в этом городе, расположенном на юге Кемеровской области, работали 15 шахт, и все здесь было завязано на угледобыче: вокруг создавались «обслуживающие» предприятия, работал профильный Кузнецкий научно-исследовательский угольный институт (КузНИУИ). Член-корреспондент Академии инженерных наук (АИН) Владимир Сухоруков, всю жизнь посвятивший горной науке, рассказал «7x7», есть ли перспективы у угледобывающей отрасли, какими разработками КузНИУИ интересовались зарубежные коллеги и почему современные предприятия не заинтересованы в научном сопровождении своей деятельности.

 

«В Прокопьевске скоро один Пенсионный фонд останется»

— Понятно, что в Прокопьевске — шахтерском моногороде — закрытие последней шахты никого не может обрадовать. Но в прошлом году в Германии полностью отказались от подземной добычи. Может быть, закрытие шахт — процесс закономерный?

— В Германии шахты закрылись, потому что каждый метр земли там стоит очень дорого — как в Подмосковье. Они работали с закладкой выработанного пространства, а это удовольствие дорогое, поэтому решили, что лучше уголь покупать. В Прокопьевске на шахте «Коксовая» мы тоже работали с закладкой выработанного пространства пустой породой, из-за чего себестоимость угля возрастала. На поверхности там объекты очень серьезные — театр, железная дорога. Но ценный коксующийся уголь надо было подработать. В принципе, на крутом падении [пласты с углом залегания выше 55 градусов, в Прокопьевске преобладают именно крутые пласты] везде надо работать с закладкой. На пологом (от 0 до 18 градусов) — там еще можно обойтись, там поверхность нормально садится. А на крутом падении происходит перепуск обрушенных пород с верхних горизонтов на нижние, возможны эндогенные пожары. Закономерно ли закрытие шахт? Как частникам выгоднее, так они и делают. На пологом падении себестоимость угля ниже, а на крутом — уголь дорогой. Но работавшие на пологом тогда зарабатывали почти столько же. А сейчас собственники рассуждают так: «Зачем держать дорогую шахту, если проще уголь брать на пологом падении?» Наклонные стволы пройдут, и быстро начинают добывать уголь. Но сколько это может продолжаться? Ну, еще лет десять-пятнадцать, а потом все равно придется вертикальные стволы проходить.

 

Владимир Сухоруков

 

 

— Те шахты, которые закрыли, придется открывать заново?

— Здесь, в Кузбассе, самый ценный коксующийся уголь. Очевидно, лет через пятнадцать все равно встанет вопрос: как этот уголь добыть? Если бы оставили в Прокопьевске хотя бы одну-две шахты, то мы могли бы накопить опыт отработки крутых пластов. У нас были серьезные наработки в этом направлении, их надо только продолжать. Но что теперь сделаешь — закрыли шахты.

— Читал, что угля в Кузбассе осталось на 10–15 лет.

— Нет! В Прокопьевско-Киселевском районе недра исследованы на глубину километр — там очень много запасов, но, конечно, для их добычи потребуются уже не разрезы, а шахты. Угля в мире больше, чем нефти и газа. И особенно много угля в Кузбассе.

— Привык думать, что добыча нефти и газа положила конец эпохе угля.

— Наоборот. Это нефтегазовая эпоха подходит к концу, а угля хватит еще лет на двести. Лет 5–10 назад говорили, что нефти и газа осталось лет на пятьдесят, но сейчас разведуют запасы в Арктике, на Камчатке. И все-таки уголь закончится позже. Конечно, добывать нефть и тем более газ экономически выгоднее, поэтому угледобыче сейчас уделяют меньше внимания. Но лет через десять на повестке дня будет вопрос: как взять уголь, который сейчас добывать дорого. Не будем же мы ждать, когда запасы нефти и газа окажутся исчерпаны.

— Когда угледобыча вновь станет приоритетной, будущее за шахтами, а не за разрезами?

— Да. Сейчас в Кузбассе открытым способом добывают, потому что наносов мало — 5–50 метров. Но чем ниже будем спускаться, тем выше будет коэффициент вскрыши (отношение количества пустых пород к количеству полезного ископаемого). Добыча открытым способом станет невыгодной. Сейчас в Донбассе о добыче открытым способом даже речи не ведут, потому что они уже глубоко спустились. Рано или поздно и мы к этому подойдем.

Одна из закрытых шахт в Прокопьевске

 

— Несмотря на закрытие шахт, сегодня в Кузбассе угля добывают больше, чем в позднесоветские времена.

— Да, мы превысили объемы добычи, которые были в 70-е — 80-е годы. За счет разрезов, за счет зарубежных угледобывающих комплексов с высочайшей производительностью.

— Если добываем больше, почему живем небогато?

— Я себе тоже задавал этот вопрос. Всю жизнь занимался горной наукой. Экономикой — куда деньги идут, откуда деньги приходят — мы с коллегами не интересовались. Собственник последней прокопьевской шахты, которая через несколько недель закроется — шахты имени Дзержинского — живет в Москве. Как и собственники других угольных предприятий Кузбасса. Не знаю, почему зарплаты именно такие. Я читаю лекции вечерникам, которые работают непосредственно в забое. Спрашивал, какая у них зарплата. Они отвечают: «Когда на руки выходит 50 тысяч — мы считаем, что это нормально». Смотрю телевизор. В Москве домработницы получают в месяц 50, а то и 100 тысяч. Какие же доходы у тех, кто этих домработниц нанимает?

— Что означает для Прокопьевска закрытие последней шахты?

— Молодежь жалко. Ездят работать в такую даль… Встречаю бывшего студента. «Где работаешь?» — «Вахтовым методом. Два месяца там, месяц дома. Семья распалась». Как кто-то горько пошутил, в Прокопьевске скоро один Пенсионный фонд останется. В городе открыли завод по ремонту вагонов, и это здорово — появились новые рабочие места. Но закрылись прокопьевские заводы «Электромашина», КПДС, шарико-подшипниковый, фарфоровый. Магазинов много, а заглянешь в них — покупателей-то нет. Придешь купить, например, брюки, а к тебе со всех сторон продавцы бегут. И в здании, где располагался прокопьевский КузНИУИ, сейчас торговый центр. А это был институт всесоюзного значения. Сейчас собственники шахт купили лучшие зарубежные угледобывающие комплексы — и порядок. Зачем делать что-то свое?

 

 

«Нас поставили в такие условия, что нет желания работать»

Институт, позднее названный КузНИУИ (Кузнецкий научно-исследовательский угольный институт), открылся в 30-е годы в Новосибирске. В 40-е его перевели в кузбасский Прокопьевск, где можно было испытывать и внедрять новые разработки. Изначально в институте работали специалисты из европейской части России и из Донбасса. КузНИУИ занимался проведением научно-исследовательских работ в области освоения каменноугольных месторождений восточных районов СССР, создавал новые и совершенствовал существующие системы разработки мощных угольных пластов, внедрял уникальные горнодобывающие механизмы. Все шахты, отрабатывающие пласты крутого падения (Прокопьевско-Киселевский район, Дальний Восток, Сахалин), работали в тесной связи с институтом. Специалисты проектировали не только различные технологии, системы разработки, но и шахты в целом.

Владимир Сухоруков являлся сотрудником КузНИУИ с середины 60-х по конец 80-х годов. Пришел в качестве младшего научного сотрудника, впоследствии возглавлял лабораторию.

В начале 80-х в КузНИУИ трудилось больше тысячи сотрудников. При нем существовал специализированный завод. Филиалы этого научно-исследовательского института работали в Кемерове, Междуреченске и Владивостоке. Институт перестал существовать в начале 90-х, когда прекратилось финансирование. Название «КузНИУИ» сохранилось до сих пор, но сегодня это закрытое акционерное общество, в котором работает всего несколько человек.

Здание КузНИУИ сегодня

 

— Какие были перспективные разработки в прокопьевском КузНИУИ перед закрытием?

— Например, по отработке мощных пластов: начали создавать механизированные комплексы по отработке верхнего слоя. Очень большой задел был сделан по проведению восстающих выработок. И различные установки по монтажу тюбинга, по бурению скважин большого диаметра — по крутому падению очень большие были сдвиги. По пологому падению — бесцеликовая технология отработки, которая, правда, сейчас реже применяется. И другие технологии и угледобывающие комплексы сотрудниками КузНИУИ в те времена были разработаны и испытаны.

— Разработки, сделанные КузНИУИ, покупали за рубежом?

— Вот АК-3 — агрегат крутого падения третьей модификации, — который мы разработали совместно с проектно-конструкторским институтом «Гипроуглемаш» и испытывали на прокопьевской шахте «Зенковская». АК-3 предназначен для проведения восстающей выработки на мощных пластах. Патент на АК-3 купила ФРГ и работала уже с закладкой выработанного пространства.

— Но, если можно закупить иностранные угледобывающие комплексы, может быть, КузНИУИ стал просто не нужен?

— Некоторые комплексы, которые мы разрабатывали, имели недостатки в конструкции, конечно. И, может быть, неправильно у нас были поставлены вопросы по внедрению. Директоры шахт с неохотой шли на то, чтобы испытывать новую технику на своих шахтах. Ему уголь надо добывать, а тут какие-то ученые пришли. Плюс бумажная волокита. Система была неповоротливой, за рубежом все происходило быстрее. Но по интеллектуальному потенциалу, по значимости и эффективности разработок мы не уступали зарубежным коллегам. Крутым падением тогда практически никто не занимался, а у нас это направление успешно развивалось. Перенимать наш опыт приезжали научные делегации из Ирана, Вьетнама, Японии, Германии.

Вьетнамская делегация на КузНИУИ в 70-е годы. Фото из личного архива Владимира Сухорукова

 

— У угледобывающей отрасли в Кузбассе сегодня есть научное сопровождение?

— Того уровня горной науки, который был в 70-х, конечно, нет. Хоть это были застойные времена, но наука тогда развивалась. А сейчас даже на горизонте не вижу никаких начинаний. Никто не предлагает создать новый научный центр, занимающийся на перспективу вопросами пологого падения, не говоря уж про крутое.

В СССР изобретателям выдавали авторские свидетельства, за каждое платили 40–60 рублей. Это были неплохие деньги. А сейчас зачем мне изобретать, если я не могу найти человека, который заплатит за этот патент? Раньше за публикацию в журнале «Уголь» мне платили гонорар. А сейчас я сам должен платить за публикацию там — 10 тысяч за страницу. Я туда больше не пишу. Публикуюсь только в научных сборниках. Когда существовал КузНИУИ, кандидаты наук получали зарплаты, сопоставимые с зарплатами директоров шахт, а сейчас нас поставили в такие условия, что нет желания работать.

— Чем вы как ученый занимаетесь сегодня, когда актуальна разработка угольных пластов пологого падения?

— Начал работать над безопасностью на пологом падении при добыче угля в механизированных забоях. Когда добываем уголь, интенсивно выделяется взрывоопасный метан. Сейчас бурится скважина, и этот газ выкачивается из массива. Но через скважину уходит только метан, который расположен в радиусе восьми метров от нее. При добыче угля из призабойной зоны метана выделяется гораздо больше. Я предложил конструкцию, принцип работы которой можно сравнить с принципом работы вытяжки над кухонной плитой. Сначала я вышел с этой идеей на Кемеровскую администрацию, они переадресовали меня в кемеровский Научный центр ВостНИИ по промышленной и экологической безопасности в угольной отрасли. Но там не заинтересованы в разработках, которые не сотрудники этого института предложили. Комиссия НИИ посчитала, будто я предлагаю отделять метан от воздуха, а это невозможно. Но я предлагаю не отделять, а метановоздушную смесь выкачивать — так же, как вытяжка на кухне выкачивает дым вместе с воздухом. Считаю, что с этой моей разработкой могло быть связано целое новое направление. Можно было не покупать механизированные крепи за границей, а запустить производство собственных.

 

«Так и будем покупать угледобывающие комплексы за рубежом»

Владимир Сухоруков родился 28 января 1943 года, через два дня после образования Кемеровской области, в селе Семушкино Гурьевского района. Его отец в то время был на фронте. Будущий ученый стал седьмым ребенком в семье, а после войны родилась еще и сестра.

— Корова перестала доиться, и мы в буквальном смысле погибали с голоду, — вспоминает Сухоруков. — Все отдавали в колхоз, все — для фронта. И мать написала письмо двоюродному брату моего отца. Брат работал на шахте Южная и жил в поселке Спиченково Прокопьевского района. Он прислал за нами подводу, чтобы наша семья перебралась к нему. Семья жила впроголодь и после войны. В середине 50-х Владимир Сухоруков по настоянию родителей поступил в прокопьевское училище, где готовили шахтеров. Порядки и дисциплина там были как в кадетском корпусе. У большинства тогдашних однокурсников Сухорукова отцы погибли на фронте или в шахте.

В детстве он мечтал совсем о другой стезе: учился играть на мандолине, много раз пересматривал фильмы, которые привозили в поселковую библиотеку, и хотел стать кинорежиссером. И, даже связав жизнь с горной наукой, Владимир Сухоруков остался человеком артистичным.

Ученый запатентовал около 60 изобретений, опубликовал более 200 научных статей. Его кандидатская и докторская диссертации посвящены крутопадающим угольным пластам. О крутом падении и итоговая монография, над которой прокопьевский ученый работает сегодня.

Космонавт Борис Волынов в КузНИУИ. Фото из личного архива Владимира Сухорукова

 

— Еще один стереотип: угледобыча всегда наносит непоправимый ущерб экологии.

— Это вопрос тоже решаемый. Когда угольный разрез проектируется, всегда надо начинать с вопроса: «Что на этом месте будет после разреза?». Там вполне возможно, например, устроить сквер или парк. Но жесткого контроля нет. Собственник ушел и все бросил. Как в Спичинкове (поселок в Прокопьевском районе), где угля взяли немного, но все перерыли. И люди, живущие рядом с разрезами, выходят на митинги, потому что им не предоставляют благоустроенное жилье в другом месте, как это положено по закону.

— Вы 30 лет преподаете. Как сегодня обстоят дела с горным образованием?

— В 70-е — 80-е шахтерам хорошо платили, поэтому конкурс на горные специальности был высокий, можно было готовить хороших специалистов. Сегодня у абитуриентов нет материальной заинтересованности. Зачем выбирать профессию, где денег нет, одна только пыль и опасность? Раз нет желания идти, то и конкурс маленький.

— Российские высшее образование переживает сложный период: разваливаются факультеты и кафедры, закрываются вузы.

— Сейчас преподаю в прокопьевском филиале КузГТУ. У нашего филиала прекрасное здание, но мы все думаем: может, и нас закроют. Не уверены в завтрашнем дне. Финансирование небольшое, в преподаватели никто не идет. У профессора, если он работает на полную ставку, зарплата 30 тысяч. Я занимаюсь научной работой и в вузе работаю на полставки. Получаю 15. Студенты не верят, когда им рассказываю. Все упирается в деньги. И вторая причина — молодые, в том числе и те, кто мог бы преподавать, не хотят оставаться в Прокопьевске.

— В ближайшее время возможны изменения к лучшему?

— Нет, судя по всему. Так и будем покупать угледобывающие комплексы за рубежом и, не думая о будущем, радоваться, что взяли много угля сегодня. А мне бы только хотелось, чтобы развивалась отечественная горная наука.


В 2018 году последняя угольная шахта закрылась в Инте. Корреспонденты «7x7» провели в маленьком приполярном городе в Республике Коми несколько дней. Их репортаж можно прочесть по ссылке.

Андрей Новашов, фото автора, «7х7»

Последние новости

Комментарии (1)
или зарегистрируйтесь, чтобы оставить комментарий, как зарегистрированный пользователь.
Захарий Саввич
03 апр 21:37

Теперь понятно по какой причине Северсталь увольняет наших воркутинских спецов и ставит на их должности товарищей из Кузбасса. Даже квартиры для них ремонтируют. Это уже второе нашествие Кузбасса на воркутинские шахты. А когда закроются последние 4 шахты, что республика делать будет? Разведка не ведётся, новые шахты не проектируются. Будем на Москву перстом указующим показывать?..