Новости, мнения, блоги
Выбрать регион
Республика Карелия

Карельский режиссер Владимир Рудак: Как только на твоем пути возникает лестница, ты перестаешь быть таким же

О новом социальном кино, фанатизме и о том, что всех объединяет

Почти четыре года в Карелии делали настоящий художественный фильм «Ананас»: со съемками в павильоне, светом, профессиональным звуком. 9 февраля начнутся его показы в петрозаводском кинотеатре «Премьер». Фильм уже получил специальный приз на международном фестивале в Москве от председателя жюри Александра Велединского [автор фильма «Географ глобус пропил»] и стал участником кинофестивалей в России и за рубежом. Премьерные показы фильма прошли в США и Финляндии. 10 февраля фильм сдадут в нацархив Карелии на вечное хранение.

48-летний режиссер, он же автор своих фильмов, а также музыкант и писатель Владимир Рудак передвигается на коляске. Он утверждает, что «Ананас» не автобиографичен. Однако, говоря о фильме, он невольно рассказывает о своей жизни и о себе. Мы встретились с Владимиром Рудаком перед премьерой в Петрозаводске.

 

«В моем окружении людей выздоровевших нет»


Вы снимаете фильмы с социальным подтекстом?

— Документальное кино — да. Не все, конечно, фильмы, но это неизбежно. Как сейчас модно говорить, мол, такие же люди, вообще никаких не может быть различий. Все так торжественно, но как только на твоем пути возникает лестница, ты перестаешь быть таким же. Ты тупо не можешь по ней подняться. Если некому помочь, то вот ты и не такой же, потому что все прошли, а ты остался. Такой камень преткновения своего рода. Где-то сидеть в зале рассуждать — это одно, а когда ты сталкиваешься с реальностью — это несколько другое.

Когда вы брались за кино, не было этой мысли: мол, нет, не такие же люди?

— Это было в 2005 году. В те времена эта тема еще так не преподносилась. Это сейчас позитив, опережающий технические изменения и возможности. Есть островки, социальные центры. Или как любят говорить в театрах или музеях: «Вот, у нас пандус появился, а нет людей на колясках, с инвалидностью». Не задаются же они вопросом: может ли человек из дома выйти, чтобы оказаться возле этого культурного объекта? Доступность организована пока такого плана. А в 2005 году были только разговоры в основном. Только разговоры и эти бесконечные обмены опытом с иностранцами. Куда-то ездили чиновники, все чем-то обменивались, а изменений качественных не было. И вопрос, собственно, не стоял: такие или не такие? Ищешь возможность реализовать свои замыслы. Показать, допустим, как мы в машину пересаживаемся из коляски. Для кого-то это было таким таинством: как они вообще забираются вдвоем, как они ездят на этой машине? Само ручное управление вызывало у людей вопросы, не то что как мы туда забираемся. А сам сюжет, если говорить о первом фильме, он был специально построен так, что это было не в чистом виде социальное кино, которое указывало на какую-то проблему доступности. Социальная составляющая была на третьем плане, потому что артистами были люди на колясках. Герои друг другу не задавали вопросов: «Как же мы преодолеем эту лестницу? Давай нас кто-нибудь понесет». Они просто оказывались в необходимом месте каким-то волшебным образом, и все.

 

 

«Ананас» — автобиографичная картина? Я имею в виду опыт преодоления.

— Не совсем. В центре сюжета — история человека, который избавился от коляски, восстановился. Он скрывает от окружающих, что не нуждается в инвалидной коляске. В моем окружении людей выздоровевших нет, поэтому это больше психологическая история. В свое время я понял, что это будет не лобовое социальное кино, не агитка, а история с оригинальной формой.

— То есть ты устал в документалистике от назидательной подачи и сам обошел ее в художественном кино?

— Все зависит от того, какую ты ставишь задачу и что ты хочешь показать. Мне в какой-то момент захотелось сделать акцент не на проблемах людей, как это часто делает телевидение. Мне хотелось, чтобы у нас были истории о том, не как люди преодолели, а как они живут, что они делают. Не на их физическом состоянии замыкаться, а на их идеях, на том, что не вопреки, а благодаря.

— «Ананас» — ваша первая художественная картина?

— «Ананас» стал первым художественным фильмом в таком качестве. Был построен павильон, был профессиональный подход в операторской, постановочной работе, в работе с артистами. Предыдущие работы были любительскими, но это было художественное кино, оно было сделано по законам. Есть до сих пор поклонники нашего самого первого фильма «Крутые парни не танцуют». Я понимал, что у нас никакой технической базы нет. Но было желание высказаться, показать, что есть другая сторона этой жизни, поэтому упор делался на оригинальность. И фильм получился. Но для того времени это было кино не то чтобы странное, оно было в какой-то степени кощунственное и недопустимое. Потому что в те времена сохранялся еще образ такого человека с инвалидностью, поставленного на некий постамент, и шутить над этим вообще нельзя, но в то же время почему-то ничего нельзя сделать для того, чтобы упростить способы и возможности передвижения.

Иначе иллюзия пропадет, и можно будет шутить.

— Вот и у нас в фильме герой говорит: «Очень удобно сделать героем инвалида, тогда с ним можно поступать, как угодно, — он герой, он все стерпит». Примерно такая философия.

 

 

«Когда человеку душевно больно, тут сложно отметить, кому больнее, кому сложнее»

Я слежу за вашими записями в соцсетях и вижу, что «Ананас» очень хорошо зашел. Как вы оцениваете его дальнейшую судьбу?

— Самому, конечно, трудно оценивать. Ты, когда создаешь свое, в какой-то момент уверен, что у тебя получается, потом тебе кажется, что не получается. Чем больше охват аудитории, тем, естественно, лучше. Я бы не хотел, чтобы картину показывали исключительно в узком кругу социальных учреждений. Нужно, чтобы простой зритель, никогда не соприкасавшийся с людьми с инвалидностью, посмотрел и, может быть, где-то что-то для себя открыл, где-то посмеялся, где-то взгрустнул и понял, что эти миры — вот, рядом совсем. Человек не помнит каждую секунду, не дает себе сигнал, что вот я хожу-хожу, наслаждаюсь этой жизнью. Так же и человек на коляске: он каждую секунду не думает о том, что он на коляске, и не грустит по этому поводу, он живет уже чем-то другим. Так что эта картина вдумчивая и более осознанная. Кроме того, в апреле в питерском издательстве «Бумкнига» выходит графический роман «Я — Слон», фрагменты которого вошли в фильм, их озвучивает герой за кадром. Автор рисунков — известная московская художница Елена Ужинова.

Где был первый показ фильма?

— В Америке. В университетах Сан-Диего и Сиэтла. Потом был показ на международном кинофестивале в Москве, где мы получили приз.

Не боялись, что все встанут, хлопая креслами, и уйдут из зала?

— Я понимал, что не все так плохо. Мы попали в конкурсную программу на кинофестивале в Москве. И это уже было приятно. Да и сам показ прошел хорошо. Была обратная связь. Меня стали приглашать с этим фильмом в разные города. Например, мы летали в Сургут. Собираемся в Ханты-Мансийск и Владикавказ. 16 февраля состоится показ в Хельсинки на фестивале российского кино Kino Lokakku. Многие говорили, что это кино, которое не вызывает грусти, оно все-таки оказалось светлым, чего и хотелось.

Что хотелось показать — что это тоже обычная жизнь, такая же, как у всех?

— Изначально задумывалась история с социальным подтекстом. Хотелось высказаться по этой теме, но нужна была форма. И формой стал герой, который ведет не совсем обычный образ жизни. Любопытно, что моя знакомая с 25-летним опытом жизни на коляске сказала мне: «Знаешь, я вот подумала: вдруг бы я исцелилась, как у вас герой в фильме. Сказала бы я кому-то? Это же надо менять всю жизнь! Это что, получается, мне придется на работу устраиваться, куда-то ходить?! Я бы еще подумала, сообщать о своем выздоровлении или не стоит» [смеется].

— Да, это очень сильно.

— Я сам вдруг задумался над этим. Когда я был в реабилитационном центре, эти разговоры были на устах почти всех так называемых свежих пациентов. Свежими, сам понимаешь, называют тех, кто относительно недавно получил травму и еще полон неоправданного энтузиазма.

— Сколько вам лет было?

— Мне было 23. И эти вопросы из серии «что бы ты сделал, если бы у тебя был миллион, как бы ты его потратил?». Такая же история и тут. Что бы начал делать, если бы сейчас — раз! — и выздоровел. И тут, спустя такой период времени: «Я бы еще подумала!».

А вы сами так подумали бы?

— Да. Я какое-то время наслаждался бы этим. Но, возможно, тут же побежал бы в магазин покупать хлеб [смеется].

Я помню, когда мы беседовали на съемочной площадке, вы говорили, что для вас невозможность ходить стала возможностью больше использовать свое время на творчество. Вы не бросались в какие-то искания, что это послано свыше?

— Этот период проходят практически все. Я думаю, что нет никого, кто бы не задавал себе этот вопрос.

Но вы не стали вегетарианцем, не стали использовать буддистские практики?

— Я интересовался буддизмом, интересовался много чем, и не только по причине травмы. И, естественно, перебирал все возможности. И здесь особенно важна психологическая реабилитация, заключающаяся в создании определенной атмосферы и обстановки. Я попал первый раз в реабилитационный центр, увидел людей с такими же проблемами, вплоть до бытовых моментов, и это тоже сыграло свою роль. Я видел человека, который пять лет лежал, его переворачивала сбоку на бок его сестра, а он мог это делать сам. Она спала все время рядом с ним в больнице, на койке, и вставала каждые 40 минут, чтоб его перевернуть на другой бок. А он этого не знал. Ему врачи когда-то сказали: лежи и не дергайся! И он лежал, а у него, оказывается, в ногах активные движения сохранены. Мы с ветеранами спрашиваем: «Слушай, а чего это ты ногами дрыгаешь, а тебя сестра нянчит?». Он говорит: «Я не могу, не умею», — «Как это не умеешь?». Показали ему, и он стал вертеться сам. Он не выздоровел, но он уехал из этой больницы с новым знанием, которое ему облегчит существование, жизнь. И его сестре. Которая, вместо того, чтобы спать с мужем, спит рядом с братом, которого надо ворочать. Такой маленький пример. Ты находишься в этой среде, ты видишь людей, видишь, кто чем занимается. Ты знакомишься с юмором.

— Для вас юмор очень важен?

— Я думаю, что многим свойственно шутить в каких-то стрессовых ситуациях. Шутят все: шутят монахи, шутят люди, которые подвергают свою жизнь опасности, шутят врачи. Без этого никак. Иначе самому можно скатиться до депрессий и жить только этими проблемами. Тема социальной адаптации — она вообще обо всех людях, не только тех, у кого есть какая-то инвалидность. Бывает личная проблема в голове, она может затмить все на свете, перекрыть все возможности, опции. Человек может ходить, что угодно делать, но ему это будет неинтересно, проблема другая. И это тоже серьезная проблема, которая не может быть менее болезненна. Когда человеку душевно больно, тут сложно отметить: кому больнее, кому сложнее? Я на коляске, разве у тебя может так болеть душа, как у меня? Может! В том-то и дело. Вот на этом уровне мы все, конечно, одинаковые. Все как бы нанизаны на одной нити. А другие вещи, для кого-то такой вот маленький бордюрчик — это уже непреодолимая проблема, надо объезжать, куда-то ехать, тратить кучу времени.

 

 

По следам «Оскара»

Там, где вы не можете проехать, пытаетесь что-то изменить?

— Сейчас колясочников обучают агрессивной езде: соскакивать с бордюров, заскакивать на бордюры. Некоторые достигают такого уровня, что могут по нескончаемым лестницам спускаться и подниматься, если есть перила. Нам это все демонстрировали. Я такого уровня не достиг, но какие-то у меня есть навыки, я с преградами могу справляться, съехать с того бордюра, с которого человек на электрической коляске не соскочит.

В Петрозаводске трудно передвигаться?

— Я бы не сказал. Центр у нас нормальный в этом плане. По Варкауса все ровно, в центре я не испытываю трудностей.

Если смотреть со стороны, у вас нет ограничений. Ездите, куда хотите, путешествуете, снимаете кино. Почему некоторым инвалидам все еще трудно социализироваться?

— Причины могут быть разные. Первая причина — это возможность выйти из квартиры. У меня тоже так было: привезли, на диван положили, все. Что делать? Играл на гитаре до травмы. Взял, что-то там побренчал. И, конечно же, я никогда не думал, что буду выходить на сцену. Эта тема была закрыта. Но сейчас возможностей гораздо больше, и люди с более тяжелыми формами инвалидности могут работать. Был период, когда и я не рвался на улицу: что там делать? Чтобы на меня все смотрели? Мало кто любит, чтоб на него пялились. Выходишь гулять, а тебе мешают, можно сказать. Сейчас, опять же, этого меньше стало. А пандусов явно стало больше. Поездов не было раньше с купе для инвалидов. Я ездил в обычном купе, бывало, двое суток. Мало сказать, что это некомфортно! Это дико неудобно. Раньше человеку с инвалидностью было проще реализоваться в своей области — это когда состояние здоровья становится работой. Меня это не очень радовало.

Раз равенство невозможно и между инвалидами и не инвалидами лестница, почему же сами люди с ограниченными возможностями говорят о том, что должно быть равенство? Некоторые отказываются принимать помощь и сами упрямо атакуют на колясках пандусы.

— В том-то и дело, что должно быть равенство, которого нет по причине отсутствия доступной среды. К примеру, на нашем вокзале до сих пор нет пандуса, в кассы не попасть. Как мне самостоятельно купить билет в специализированное купе? По интернету этого сделать нельзя. Я о том, что мы все одинаковые на другом уровне, глубинном, так скажем. А в реальном мире все определяется лестницами. Вот, к примеру, мой приятель в Москве приехал в филармонию на концерт. Охранники отказывались его поднимать, говорили, что это не входит в их обязанности. Это, что ли, равенство?

— Есть ли разница в восприятии фильма инвалидами и «здоровыми людьми»?

— Конечно, разница в восприятии есть. Тема все-таки ближе и понятнее, если это прожито и прочувствованно.

За кино вы взялись, когда уже были в коляске?

— Да. У меня сейчас смутные воспоминания. В первую очередь мне всегда нравилось кино. Я этим болел, у меня был маленький DVD-проигрыватель. Если я в поезде ехал, смотрел диски. Везде старался смотреть кино. А потом этот интерес перерос в то, что захотелось что-то свое снять. Идея появилась! А почему бы нам не снять про себя кино? Я приехал в Москву и рассказал своему другу Максу. Ему понравилось. Мы начали придумывать кино. Было понятно, что артистов мы не найдем, значит, играть будем сами, от этого стали отталкиваться. Хотели сделать альтернативу тому кино, которое было о людях с инвалидностью. Я об этом много раз уже говорил, но, может, кто-то впервые прочитает: образ человека на громоздкой коляске с клетчатым пледом вызывал отвращение. И хотелось создать что-то сумасшедшее. А так как мы все были в восторге от первых работ Тарантино, Гая Ричи, мы для себя определили: у нас должно быть бандитское кино про колясочников. Но там не должно звучать, что они инвалиды. Просто персонажи передвигаются на колясках, но это обычные люди. И эта идея увлекала всех, кого мы приглашали принять участие.

— «Крутые парни не танцуют». Они не танцуют не потому, что на колясках, а потому, что они крутые?

— Вообще, это цитата, отсылка к Норману Мейлеру, это американский писатель, у которого есть книга «Крутые парни не танцуют». А в начале фильма — посвящение Эдварду Вуду младшему. В то время мало кто знал, что это худший режиссер Голливуда, но нас подкупала в нем эта бесшабашность, фанатизм. Его фильмы проваливаются, а его все равно энергия ведет. Для кого-то, наверное, состояние инвалидности — это то же самое: «Да куда он прет?! Ему надо дома сидеть, а он прет!». Вот эта сила неудержимая, которая ведет, и человек не то что носит это в себе, а просто так живет. Решил когда-то: я буду все делать так, с таким рвением, с такой энергией, пусть даже мне не будет где-то везти. Но в какой-то степени это оправдалось, и было иронично, что фильм Тима Бёртона «Эд Вуд» получил Оскара. История про самого неудачного голливудского режиссера получила Оскара. Его имя все равно рядом с Оскаром, как ни крути.

Вы и дальше будете снимать кино про инвалидов?

— Если есть возможность сказать нечто новое в этой области. Новое! То почему нет? Мне бы хотелось, чтобы в социальное кино пришло больше оригинальных и необычных историй, тогда оно не будет существовать где-то на окраине кинематографа.

Сергей Маркелов, «7х7»

Последние новости

Комментарии (0)
или зарегистрируйтесь, чтобы оставить комментарий, как зарегистрированный пользователь.