Новости, мнения, блоги
Выбрать регион
Кировская область

Ликвидатор аварии на Чернобыльской АЭС Анатолий Кипров: Я видел атомную войну

«Нам сказали, что мы поедем в Первоуральск на полгода работать на трубомоторном заводе. Я очень удивился: нас брали обманным путем»

«7x7» публикует вторую историю ликвидатора последствий аварии на Чернобыльской АЭС. Катастрофа произошла 30 лет назад, 26 апреля 1986 года. Из Кировской области для устранения последствий призвали 4,5 тысячи человек. Сейчас в живых из них осталось около тысячи.

Анатолия Кипрова призвали на ликвидацию в 36 лет. Он признается: в Чернобыль его отправили «обманным путем». Однако потом, говорит Кипров, он понял — это был его долг и отказаться поехать он не мог, иначе — «предал бы Родину». Сейчас у него много проблем со здоровьем и вторая группа инвалидности.

 

«Нам сказали, что мы поедем работать на завод»

— В 1986 году в Кирове я работал в коммунальном хозяйстве. К лету мы уже знали, что была трагедия: сообщило центральное телевидение. Но вот когда показывали демонстрацию в Киеве и на 1 и на 9 мая, диктор объявлял: «Радиационная обстановка нормальная». Это, конечно, было не так.  

В июне мне пришла повестка: я должен был явиться в военкомат. Собрали больше 10 человек, капитан сказал, что «собрал тот контингент, который им был нужен». Отказаться было нельзя: это был указ из Москвы.

Нам сказали, что мы поедем в Первоуральск на полгода работать на трубомоторном заводе. Тогда мы догадались, что была нестыковка. Я очень удивился: нас брали обманным путем.

Потом снова повестка пришла: мужчин набрали из Кирова, Нововятска, Слободского и Вятских Полян. Нам дали напутствие: «работайте там хорошо». Но никто так и не сказал, что мы едем в Чернобыль.

 

Нам сказали, что мы поедем в Первоуральск на полгода работать на трубомоторном заводе. Тогда мы догадались, что была нестыковка. Я очень удивился: нас брали обманным путем

 

В Первоуральске уже ходили партизаны. Нас налысо подстригли, сводили в баню, одели в военную форму. Я подумал — зачем нам военная форма трубы делать?

Начались построения. В уральском батальоне нас было 700 человек — из Кирова, Кургана, Свердловска, Инты, Воркуты, Краснотурьинска. Начальник штаба был украинцем, замполит — русским.  

Мы были в части химической радиационной защиты на берегу реки Чусовой. Тогда нам и сказали, что мы едем в Чернобыль. Впрочем, многие догадывались об этом. У нас был строевой смотр, мы вспоминали все уставы.

С каждым солдатом и сержантом была личная беседа: некоторые отказались поехать. Но я не мог: я же в армии служил на должности офицера, государство меня учило и до 50 лет я должен быть готовым служить в любой точке. Это было бы нарушение присяги.

Мы ехали на «особом поезде», в городе нас так и объявляли: «Прибыл особый поезд». Остановка на ужин была в лесу, в городах нас не должны были видеть, все было секретно.

 

Мы ехали на «особом поезде», в городе нас так и объявляли: «прибыл особый поезд». Остановка на ужин была в лесу, в городах нас не должны были видеть, все было секретно

 

Когда мы приехали на Украину, я был поражен. Страна жила очень хорошо, в магазинах было все, а наша Россия жила по талонам. Мы такого и не видели.

 

 

 
 
 

 

«Вся информация была секретная: писать домой о взрыве было нельзя»

Из Чернобыля за нами приехали автобусы, и мы поехали на Зеленый мыс [поселок ликвидаторов]. 1 июля мы были уже там. Домой я вернулся только к новому 1987 году.

Я был командиром взвода, мне дали шоферов-сибиряков, очень трудолюбивых. Но тогда была такая политика: если ты коммунист, то ты в почете. У меня отобрали этот взвод, потому что я был беспартийный. У коммунистов же они были лучше. После я работал с бетонщиками и сварщиками.

Когда мы приехали в Чернобыль, я увидел самую настоящую атомную войну: тысячи машин, все люди в белых халатах и в противогазах поливали асфальт, делали дезактивацию.

Наш взвод отправили на строительство бетонного завода в Чернобыль. Схема была такая: когда мы приходили из чистой зоны, снимали всю одежду, надевали другую, специальную, мы называли ее «грязная». Тогда и поехали в Чернобыль. Нам дали три бутылки минеральной воды. Было очень жарко, градусов 40. Кожа на лице шелушилась и от солнца, и от радиации.

В столовой нужно было мыть сапоги, чтобы не занести радиацию. Кормили нас очень хорошо: было и мясо, и масло, сколько хочешь, и гранатовый сок. Пили сгущенку, чтобы легче перенести все условия. Если же плохо кушать, то радиацию было не перенести. В голове звенит, хочется есть и утомление такое, как совсем не спал. Горло болело все время, как будто съел тысячу мороженок. У радиации был запах ржавого железа. Его ни с чем не спутаешь.

 

Горло болело все время, как будто съел тысячу мороженок. У радиации был запах ржавого железа. Его ни с чем не спутаешь

 

Птицы не летели на станцию, природа была очень ранима, она гибла от этого.

Сейчас уже все знают, что АЭС вырабатывала электрический ток в атомном реакторе из урана 238 при делении урана 235 для атомных бомб. Тогда же все было секретно. Нам приказали не писать об этом домой. Дело в том, что при взрыве было выброшено очень много стронция и плутония. Эта информация не должна была просочиться на Запад.

Наши письма читали, фотографировать было запрещено, командир части всех контролировал.

Мы жили в палаточном лагере. Перед ним был «помывочный пункт»: там мы снимали одежду и надевали чистую, садились в автобус и ехали до палатки. Воду носили ведрами и выливали у палаток, чтобы не глотать лишнюю радиацию.

Я дежурил по части, докладывал начальникам, что происходит, я знал все: у меня был полевой телефон. Мои солдаты снимали грунт, он был заражен, и его вывозили в специальное место: «могильники».

Украинцы первые сказали эту фразу: «Если не мы, то кто же?». Я не видел ни одного бестолкового украинца, очень умный народ. Я с ней согласен, мы должны были ликвидировать последствия этой страшной катастрофы.

Я видел, как эвакуировали районы, это делали солдаты-срочники, людям разрешалось брать с собой только документы: радиация была очень сильная. Тогда же реактор все еще работал, саркофаг не сделали еще.

 

Я видел, как эвакуировали районы, это делали солдаты-срочники, людям разрешалось брать с собой только документы: радиация была очень сильная

 

Приходило много грузов. Из Болгарии присылали бентонит для устранения радиационного облучения. Европа уже начала «кричать». Вот тогда мы и не спали три ночи, радиация начала распространятся на другие районы, нужно было срочно все предотвратить.

Только в сентябре 1986 года сделали саркофаг, до этого никто никого не отпускал домой. Даже разговоров об этом не было.

 

«Каждая минута и секунда могла решить, какую степень облучения получит человек»

Уровень радиации скрывался: было 800 тысяч рентген в час [величина радиации]. Каждая минута и секунда могла решить, какую степень облучения получит человек. 30 лет об этом молчали и ничего не говорили!

Конечно, в Чернобыле были врачи, постоянно брали кровь из пальца. Если что-то обнаружили — сразу отправляли в запас.

Сейчас у ликвидаторов очень много болезней появилось, возраст дает о себе знать: это в первую очередь раковые болезни. У меня их раньше не было. Сейчас у меня гипотиреоз, гипертония, я постоянно сдаю анализы. Я когда приехал домой, то был весь красный! Мне поставили диагноз ВСД  [вегетососудистая дистония]. Сейчас у меня вторая группа инвалидности.

Я должен был выполнить свой военный долг. Не мы, то кто же? Надо было. Я не мог отказаться. Если бы я отказался — я был бы предателем, я предал бы свою родину.

Наталья Вольная, фото Екатерины Веремьёвой, «7х7»

Комментарии (0)
или зарегистрируйтесь, чтобы оставить комментарий, как зарегистрированный пользователь.

Последние новости